Стих беллы ахмадулиной о войне


  • Белла АхмадулинаИзабелла Ахмадулина – современная русская лирическая поэтесса-шестидесятница, переводчица грузинских поэтов, автор многочисленных эссе, обладательница Государственной премии СССР (1989). Годы жизни: 1937 – 2010. Белла Ахмадулина была королевой московской богемы. Её поэтические выступления всегда собирали большое количество слушателей. Она стала символом поколения и основоположницей высокого поэтического стиля в современной советской поэзии.

    стих беллы ахмадулиной о войне



    Ни слова о любви! Но я о ней ни слова,

    не водятся давно в гортани соловьи.

    Там пламя посреди пустого небосклона,

    но даже в ночь луны ни слова о любви!


    Луну над головой держать я притерпелась

    для пущего труда, для возбужденья дум.

    Но в нынешней луне - бессмысленная прелесть,

    и стелется Арбат пустыней белых дюн.


    Лепечет о любви сестра-поэт-певунья -

    вполглаза покошусь и усмехнусь вполрта.

    Как зримо возведен из толщи полнолунья

    чертог для Божества, а дверь не заперта.


    Как бедный Гоголь худ там, во главе бульвара,

    и одинок вблизи вселенской полыньи.

    Столь длительной луны над миром не бывало,

    сейчас она пройдет. Ни слова о любви!


    Так долго я жила, что сердце притупилось

    но выжило в бою с невзгодой бытия,

    и вновь свежим-свежа в нём чья-то власть и милость.

    Те двое под луной - неужто ты и я?


     

    А. Н. Корсаковой


    Весной, весной, в ее начале,

    я опечалившись жила.

    Но там, во мгле моей печали,

    о, как я счастлива была,


    когда в моем дому любимом

    и меж любимыми людьми

    плыл в небеса опасным дымом

    избыток боли и любви.


    Кем приходились мы друг другу,

    никто не знал, и всё равно -

    нам, словно замкнутому кругу,

    терпеть единство суждено.


    И ты, прекрасная собака,

    ты тоже здесь, твой долг высок

    в том братстве, где собрат собрата

    терзал и пестовал, как мог.


    Но в этом трагедийном действе

    былых и будущих утрат

    свершался, словно сон о детстве,

    спасающий меня антракт,


    когда к обеду накрывали,

    и жизнь моя была проста,

    и Александры Николаевны

    являлась странность и краса.


    Когда я на нее глядела,

    я думала: не зря, о, нет,

    а для таинственного дела

    мы рождены на белый свет.


    Не бесполезны наши муки,

    и выгоды не сосчитать

    затем, что знают наши руки,

    как холст и краски сочетать.


    Не зря обед, прервавший беды,

    готов и пахнет, и твердят

    всё губы детские обеты

    и яства детские едят.


    Не зря средь праздника иль казни,

    то огненны, то вдруг черны,

    несчастны мы или прекрасны,

    и к этому обречены.




    Влечет меня старинный слог.

    Есть обаянье в древней речи.

    Она бывает наших слов

    и современнее и резче.


    Вскричать: "Полцарства за коня!" -

    какая вспыльчивость и щедрость!

    Но снизойдет и на меня

    последнего задора тщетность.


    Когда-нибудь очнусь во мгле,

    навеки проиграв сраженье,

    и вот придет на память мне

    безумца древнего решенье.


    О, что полцарства для меня!

    Дитя, наученное веком,

    возьму коня, отдам коня

    за полмгновенья с человеком,


    любимым мною. Бог с тобой,

    о конь мой, конь мой,

    конь ретивый.

    Я безвозмездно повод твой

    ослаблю - и табун родимый


    нагонишь ты, нагонишь там,

    в степи пустой и порыжелой.

    А мне наскучил тарарам

    этих побед и поражений.


    Мне жаль коня! Мне жаль любви!

    И на манер средневековый

    ложится под ноги мои

    лишь след, оставленный подковой.




    Глубокий нежный сад, впадающий в Оку,

    стекающий с горы лавиной многоцветья.

    Начнёмте же игру, любезный друг, ау!

    Останемся в саду минувшего столетья.


    Ау, любезный друг, вот правила игры:

    не спрашивать зачем и поманить рукою

    в глубокий нежный сад, стекающий с горы,

    упущенный горой, воспринятый Окою.


    Попробуем следить за поведеньем двух

    кисейных рукавов, за блеском медальона,

    сокрывшего в себе... ау, любезный друг!..

    сокрывшего, и пусть, с нас и того довольно.


    Заботясь лишь о том, что стол накрыт в саду,

    забыть грядущий век для сущего событья.

    Ау, любезный друг! Идёте ли?- Иду.-

    Идите! Стол в саду накрыт для чаепитья.


    А это что за гость?- Да это юный внук

    Арсеньевой.- Какой?- Столыпиной.- Ну, что же,

    храни его Господь. Ау, любезный друг!

    Далекий свет иль звук - чирк холодом по коже.


    Ау, любезный друг! Предчувствие беды

    преувеличит смысл свечи, обмолвки, жеста.

    И, как ни отступай в столетья и сады,

    душа не сыщет в них забвенья и блаженства.



    ДЕКАБРЬ


    Мы соблюдаем правила зимы.

    Играем мы, не уступая смеху

    и придавая очертанья снегу,

    приподнимаем белый снег с земли.


    И будто бы предчувствуя беду,

    прохожие толпятся у забора,

    снедает их тяжелая забота:

    а что с тобой имеем мы в виду?


    Мы бабу лепим - только и всего.

    О, это торжество и удивленье,

    когда и высота и удлиненье

    зависят от движенья твоего.


    Ты говоришь:- Смотри, как я леплю.-

    Действительно, как хорошо ты лепишь

    и форму от бесформенности лечишь.

    Я говорю:- Смотри, как я люблю.


    Снег уточняет все свои черты

    и слушается нашего приказа.

    И вдруг я замечаю, как прекрасно

    лицо, что к снегу обращаешь ты.


    Проходим мы по белому двору,

    прохожих мимо, с выраженьем дерзким.

    С лицом таким же пристальным и детским,

    любимый мой, всегда играй в игру.


    Поддайся его долгому труду,

    о моего любимого работа!

    Даруй ему удачливость ребенка,

    рисующего домик и трубу.




    Дождь в лицо и ключицы,

    и над мачтами гром.

    Ты со мной приключился,

    словно шторм с кораблем.


    То ли будет, другое...

    Я и знать не хочу -

    разобьюсь ли о горе,

    или в счастье влечу.


    Мне и страшно, и весело,

    как тому кораблю...


    Не жалею, что встретила.

    Не боюсь, что люблю.



    ЗИМНЯЯ ЗАМКНУТОСТЬ

    Булату Окуджаве


    Странный гость побывал у меня в феврале.

    Снег занес мою крышу еще в январе,

    предоставив мне замкнутость дум и деяний.

    Я жила взаперти, как огонь в фонаре

    или как насекомое, что в янтаре

    уместилось в простор тесноты идеальной.


    Странный гость предо мною внезапно возник,

    и тем более странен был этот визит,

    что снега мою дверь охраняли сурово.

    Например - я зерно моим птицам несла.

    "Можно ль выйти наружу?" - спросила. "Нельзя",-

    мне ответила сильная воля сугроба.


    Странный гость, говорю вам, неведомый гость.

    Он прошел через стенку насквозь, словно гвоздь,

    кем-то вбитый извне для неведомой цели.

    Впрочем, что же еще оставалось ему,

    коль в дому, замурованном в снежную тьму,

    не осталось для входа ни двери, ни щели.


    Странный гость - он в гостях не гостил, а царил.

    Он огнем исцелил свой промокший цилиндр,

    из-за пазухи выпустил свинку морскую

    и сказал: "О, пардон, я продрог, и притом

    я ушибся, когда проходил напролом

    в этот дом, где теперь простудиться рискую".


    Я сказала: "Огонь вас утешит, о гость.

    Горсть орехов, вина быстротечная гроздь -

    вот мой маленький юг среди вьюг справедливых.

    Что касается бедной царевны морей -

    ей давно приготовлен любовью моей

    плод капусты, взращенный в нездешних заливах".


    Странный гость похвалился: "Заметьте, мадам,

    что я склонен к слезам, но не склонны к следам

    мои ноги промокшие. Весь я - загадка!"

    Я ему объяснила, что я не педант

    и за музыкой я не хожу по пятам,

    чтобы видеть педаль под ногой музыканта.


    Странный гость закричал: "Мне не нравится тон

    ваших шуток! Потом будет жуток ваш стон!

    Очень плохи дела ваших духа и плоти!

    Потому без стыда я явился сюда,

    что мне ведома бедная ваша судьба".

    Я спросила его: "Почему вы не пьете?"


    Странный гость не побрезговал выпить вина.

    Опрометчивость уст его речи свела

    лишь к ошибкам, улыбкам и доброму плачу:

    "Протяжение спора угодно душе!

    Вы - дитя мое, баловень и протеже.

    Я судьбу вашу как-нибудь переиначу.


    Ведь не зря вещий зверь чистой шерстью белел -

    ошибитесь, возьмите счастливый билет!

    Выбирайте любую утеху мирскую!"

    Поклонилась я гостю: "Вы очень добры,

    до поры отвергаю я ваши дары.

    Но спасите прекрасную свинку морскую!


    Не она ль мне по злому сиротству сестра?

    Как остра эта грусть - озираться со сна

    средь стихии чужой, а к своей не пробиться.

    О, как нежно марина, моряна, моря

    неизбежно манят и минуют меня,

    оставляя мне детское зренье провидца.


    В остальном - благодарна я доброй судьбе.

    Я живу, как желаю,- сама по себе.

    Бог ко мне справедлив и любезен издатель.

    Старый пес мой взмывает к щеке, как щенок.

    И широк дивный выбор всевышних щедрот:

    ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль.


    А вчера колокольчик в полях дребезжал.

    Это старый товарищ ко мне приезжал.

    Зря боялась - а вдруг он дороги не сыщет?

    Говорила: когда тебя вижу, Булат,

    два зрачка от чрезмерности зренья болят,

    беспорядок любви в моём разуме свищет".


    Странный гость засмеялся. Он знал, что я лгу.

    Не бывало саней в этом сиром снегу.

    Мой товарищ с товарищем пьет в Ленинграде.

    И давно уж собака моя умерла -

    стало меньше дыханьем в груди у меня.

    И чураются руки пера и тетради.


    Странный гость подтвердил: "Вы несчастны теперь".

    В это время открылась закрытая дверь.

    Снег всё падал и падал, не зная убытка.

    Сколь вошедшего облик был смел и пригож!

    И влекла петербургская кожа калош

    след - лукавый и резвый, как будто улыбка.


    Я надеюсь, что гость мой поймет и зачтет,

    как во мраке лица серебрился зрачок,

    как был рус африканец и смугл россиянин!

    Я подумала - скоро конец февралю -

    и сказала вошедшему: "Радость! Люблю!

    Хорошо, что меж нами не быть расставаньям!"




    Из глубины моих невзгод

    молюсь о милом человеке.

    Пусть будет счастлив в этот год,

    и в следующий, и вовеки.


    Я, не сумевшая постичь

    простого таинства удачи,

    беду к нему не допустить

    стараюсь так или иначе.


    И не на радость же себе,

    загородив его плечами,

    ему и всей его семье

    желаю миновать печали.


    Пусть будет счастлив и богат.

    Под бременем наград высоких

    пусть подымает свой бокал

    во здравие гостей веселых,


    не ведая, как наугад

    я билась головою оземь,

    молясь о нем — средь неудач,

    мне отведенных в эту осень.




    Какое блаженство, что блещут снега,

    что холод окреп, а с утра моросило,

    что дико и нежно сверкает фольга

    на каждом углу и в окне магазина.


    Пока серпантин, мишура, канитель

    восходят над скукою прочих имуществ,

    томительность предновогодних недель

    терпеть и сносить - что за дивная участь!


    Какая удача, что тени легли

    вкруг елок и елей, цветущих повсюду,

    и вечнозеленая новость любви

    душе внушена и прибавлена к чуду.


    Откуда нагрянули нежность и ель,

    где прежде таились и как сговорились!

    Как дети, что ждут у заветных дверей,

    я ждать позабыла, а двери открылись.


    Какое блаженство, что надо решать,

    где краше затеплится шарик стеклянный,

    и только любить, только ель наряжать

    и созерцать этот мир несказанный...



    КЛЯНУСЬ


    Тем летним снимком: на крыльце чужом,

    как виселица, криво и отдельно

    поставленном, не приводящем в дом,

    но выводящем из дому. Одета


    в неистовый сатиновый доспех,

    стесняющий огромный мускул горла,

    так и сидишь, уже отбыв, допев

    труд лошадиный голода и гона.


    Тем снимком. Слабым остриём локтей

    ребенка с удивленною улыбкой,

    которой смерть влечет к себе детей

    и украшает их черты уликой.


    Тяжелой болью памяти к тебе,

    когда, хлебая безвоздушность горя,

    от задыхания твоих тире

    до крови я откашливала горло.


    Присутствием твоим: крала, несла,

    брала себе тебя и воровала,

    забыв, что ты - чужое, ты - нельзя,

    ты - Богово, тебя у Бога мало.


    Последней исхудалостию той,

    добившею тебя крысиным зубом.

    Благословенной родиной святой,

    забывшею тебя в сиротстве грубом.


    Возлюбленным тобою не к добру

    вседобрым африканцем небывалым,

    который созерцает детвору.

    И детворою. И Тверским бульваром.


    Твоим печальным отдыхом в раю,

    где нет тебе ни ремесла, ни муки,-

    клянусь убить елабугу твою.

    Елабугой твоей, чтоб спали внуки,


    старухи будут их стращать в ночи,

    что нет ее, что нет ее, не зная:

    "Спи, мальчик или девочка, молчи,

    ужо придет елабуга слепая".


    О, как она всей путаницей ног

    припустится ползти, так скоро, скоро.

    Я опущу подкованный сапог

    на щупальца ее без приговора.


    Утяжелив собой каблук, носок,

    в затылок ей - и продержать подольше.

    Детёнышей ее зеленый сок

    мне острым ядом опалит подошвы.


    В хвосте ее созревшее яйцо

    я брошу в землю, раз земля бездонна,

    ни словом не обмолвясь про крыльцо

    Марининого смертного бездомья.


    И в этом я клянусь. Пока во тьме,

    зловоньем ила, жабами колодца,

    примеривая желтый глаз ко мне,

    убить меня елабуга клянется.



    КОФЕЙНЫЙ ЧЕРТИК


    Опять четвертый час. Да что это, ей-богу!

    Ну, что, четвертый час, о чём поговорим?

    Во времени чужом люблю свою эпоху:

    тебя, мой час, тебя, веселый кофеин.


    Сообщник-гуща, вновь твой черный чертик ожил.

    Ему пора играть, но мне-то — спать пора.

    Но угодим — ему. Ум на него помножим —

    и то, что обретем, отпустим до утра.


    Гадаешь ты другим, со мной — озорничаешь.

    Попав вовнутрь судьбы, зачем извне гадать?

    А если я спрошу, ты ясно означаешь

    разлуку, но любовь, и ночи благодать.


    Но то, что обрели,— вот парочка, однако.

    Их общий бодрый пульс резвится при луне.

    Стих вдумался в окно, в глушь снега и оврага,

    и, видимо, забыл про чертика в уме.


    Он далеко летал, вернулся, но не вырос.

    Пусть думает свое, ему всегда видней.

    Ведь догадался он, как выкроить и выкрасть

    Тарусу, ночь, меня из бесполезных дней.


    Эй, чертик! Ты шалишь во мне, а не в таверне.

    Дай помолчать стиху вблизи его луны.

    Покуда он вершит свое само-творенье,

    люблю на труд его смотреть со стороны.


    Меня он никогда не утруждал нимало.

    Он сочинит свое — я напишу пером.

    Забыла — дальше как? Как дальше, тетя Маня?

    Ах, да, там дровосек приходит с топором.


    Пока же стих глядит, что делает природа.

    Коль тайну сохранит и не предаст словам —

    пускай! Я обойдусь добычею восхода.

    Вы спали — я его сопроводила к вам.


    Всегда казалось мне, что в достиженье рани

    есть лепта и моя, есть тайный подвиг мой.

    Я не ложилась спать, а на моей тетради

    усталый чертик спит, поникнув головой.


    Пойду, спущусь к Оке для первого поклона.

    Любовь души моей, вдруг твой ослушник — здесь

    и смеет говорить: нет воли, нет покоя,

    а счастье — точно есть. Это оно и есть.




    Мне вспоминать сподручней, чем иметь.

    Когда сей миг и прошлое мгновенье

    соединятся, будто медь и медь,

    их общий звук и есть стихотворенье.


    Как я люблю минувшую весну,

    и дом, и сад, чья сильная природа

    трудом горы держалась на весу

    поверх земли, но ниже небосвода.


    Люблю сейчас, но, подлежа весне,

    я ощущала только страх и вялость

    к объему моря, что в ночном окне

    мерещилось и подразумевалось.


    Когда сходились море и луна,

    студил затылок холодок мгновенный,

    как будто я, превысив чин ума,

    посмела фамильярничать с Вселенной.


    В суть вечности заглядывал балкон -

    не слишком ли? Но оставалась радость,

    что, возымев во времени былом

    день нынешний,- за всё я отыграюсь.


    Не наглость ли - при море и луне

    их расточать и обмирать от чувства:

    они живут воочью, как вчерне,

    и набело навек во мне очнутся.


    Что происходит между тем и тем

    мгновеньями? Как долго длится это -

    в душе крепчает и взрослеет тень

    оброненного в глушь веков предмета.


    Не в этом ли разгадка ремесла,

    чьи правила: смертельный страх и доблесть,

    блеск бытия изжить, спалить дотла

    и выгадать его бессмертный отблеск?



    МОЛИТВА


    Ты, населивший мглу Вселенной,

    то явно видный, то едва,

    огонь невнятный и нетленный

    материи иль Божества.


    Ты, ангелы или природа,

    спасение или напасть,

    что Ты ни есть - Твоя свобода,

    Твоя торжественная власть.


    Ты, нечто, взявшее в надземность

    начало света, снега, льда,

    в Твою любовь, в Твою надменность,

    в Тебя вперяюсь болью лба.


    Прости! Молитвой простодушной

    я иссушила, извела

    то место неба над подушкой,

    где длилась и текла звезда.


    Прошу Тебя, когда темнеет,

    прошу, когда уже темно

    и близко видеть не умеет

    мной разожжённое окно.


    Не благодать Твою, не почесть -

    судьба земли, оставь за мной

    лишь этой комнаты непрочность,

    ничтожную в судьбе земной.


    Зачем с разбега бесприютства

    влюбилась я в ее черты

    всем разумом - до безрассудства,

    всем зрением - до слепоты?


    Кровать, два стула ненадежных,

    свет лампы, сумерки, графин

    и вид на изгородь продолжен

    красой невидимых равнин.


    Творилась в этих желтых стенах,

    оставшись тайною моей,

    печаль пустых, благословенных,

    от всех сокрытых зимних дней.


    Здесь совмещались стол и локоть,

    тетрадь ждала карандаша

    и, провожая мимолётность,

    беспечно мучилась душа.



    НЕ ПИСАТЬ О ГРОЗЕ


    Беспорядок грозы в небесах!

    Не писать! Даровать ей свободу -

    невоспетою быть, нависать

    над землей, принимающей воду!


    Разве я ее вождь и судья,

    чтоб хвалить ее: радость! услада!-

    не по чину поставив себя

    во главе потрясенного сада?


    Разве я ее сплетник и враг,

    чтобы, пристально выследив, наспех,

    величавые лес и овраг

    обсуждал фамильярный анапест?


    Пусть хоть раз доведется уму

    быть немым очевидцем природы,

    не добавив ни слова к тому,

    что объявлено в сводке погоды.


    Что за труд - бег руки вдоль стола?

    Это отдых, награда за муку,

    когда темною тяжестью лба

    упираешься в правую руку.


    Пронеслось! Открываю глаза.

    Забываю про руку: пусть пишет.

    Навсегда разминулись - гроза

    и влюбленный уродец эпитет.


    Между тем удается руке

    детским жестом придвинуть тетрадку

    и в любви, в беспокойстве, в тоске

    всё, что есть, описать по порядку.



    НЕВЕСТА


    Хочу я быть невестой,

    красивой, завитой,

    под белою навесной

    застенчивой фатой.


    Чтоб вздрагивали руки

    в колечках ледяных,

    чтобы сходились рюмки

    во здравье молодых.


    Чтоб каждый мне поддакивал,

    пророчил сыновей,

    чтобы друзья с подарками

    стеснялись у дверей.


    Сорочки в целлофане,

    тарелки, кружева...

    Чтоб в щёку целовали,

    пока я не жена.


    Платье мое белое

    заплакано вином,

    счастливая и бедная

    сижу я за столом.


    Страшно и заманчиво

    то, что впереди.

    Плачет моя мамочка,-

    мама, погоди.


    ... Наряд мой боярский

    скинут на кровать.

    Мне хорошо бояться

    тебя поцеловать.


    Громко стулья ставятся

    рядом, за стеной...

    Что-то дальше станется

    с тобою и со мной?..



    НЕЖНОСТЬ


    Так ощутима эта нежность,

    вещественных полна примет.

    И нежность обретает внешность

    и воплощается в предмет.


    Старинной вазою зеленой

    вдруг станет на краю стола,

    и ты склонишься удивленный

    над чистым омутом стекла.


    Встревожится квартира ваша,

    и будут все поражены.

    - Откуда появилась ваза?-

    ты строго спросишь у жены.-


    И антиквар какую плату

    спросил?-

    О, не кори жену -

    то просто я смеюсь и плачу

    и в отдалении живу.


    И слезы мои так стеклянны,

    так их паденья тяжелы,

    они звенят, как бы стаканы,

    разбитые средь тишины.


    За то, что мне тебя не видно,

    а видно - так на полчаса,

    я безобидно и невинно

    свершаю эти чудеса.


    Вдруг облаком тебя покроет,

    как в горних высях повелось.

    Ты закричишь: - Мне нет покою!

    Откуда облако взялось?


    Но суеверно, как крестьянин,

    не бойся, "чур" не говори -

    то нежности моей кристаллы

    осели на плечи твои.


    Я так немудрено и нежно

    наколдовала в стороне,

    и вот образовалось нечто,

    напоминая обо мне.


    Но по привычке добрых бестий,

    опять играя в эту власть,

    я сохраню тебя от бедствий

    и тем себя утешу всласть.


    Прощай! И занимайся делом!

    Забудется игра моя.

    Но сказки твоим малым детям

    останутся после меня.



    НОЧЬ

    Андрею Смирнову


    Уже рассвет темнеет с трех сторон,

    а всё руке недостает отваги,

    чтобы пробиться к белизне бумаги

    сквозь воздух, затвердевший над столом.


    Как непреклонно честный разум мой

    стыдится своего несовершенства,

    не допускает руку до блаженства

    затеять ямб в беспечности былой!


    Меж тем, когда полна значенья тьма,

    ожог во лбу от выдумки неточной,

    мощь кофеина и азарт полночный

    легко принять за остроту ума.


    Но, видно, впрямь велик и невредим

    рассудок мой в безумье этих бдений,

    раз возбужденье, жаркое, как гений,

    он все ж не счел достоинством своим.


    Ужель грешно своей беды не знать!

    Соблазн так сладок, так невинна малость -

    нарушить этой ночи безымянность

    и все, что в ней, по имени назвать.


    Пока руке бездействовать велю,

    любой предмет глядит с кокетством женским,

    красуется, следит за каждым жестом,

    нацеленным ему воздать хвалу.


    Уверенный, что мной уже любим,

    бубнит и клянчит голосок предмета,

    его душа желает быть воспета,

    и непременно голосом моим.


    Как я хочу благодарить свечу,

    любимый свет ее предать огласке

    и предоставить неусыпной ласке

    эпитетов! Но я опять молчу.


    Какая боль - под пыткой немоты

    все ж не признаться ни единым словом

    в красе всего, на что зрачком суровым

    любовь моя глядит из темноты!


    Чего стыжусь? Зачем я не вольна

    в пустом дому, средь снежного разлива,

    писать не хорошо, но справедливо -

    про дом, про снег, про синеву окна?


    Не дай мне бог бесстыдства пред листом

    бумаги, беззащитной предо мною,

    пред ясной и бесхитростной свечою,

    перед моим, плывущим в сон, лицом.



    ОТРЫВОК ИЗ МАЛЕНЬКОЙ ПОЭМЫ О ПУШКИНЕ


    1. Он и она

    Каков?— Таков: как в Африке, курчав

    и рус, как здесь, где вы и я, где север.

    Когда влюблен — опасен, зол в речах.

    Когда весна — хмур, нездоров, рассеян.


    Ужасен, если оскорблен. Ревнив.

    Рожден в Москве. Истоки крови — родом

    из чуждых пекл, где закипает Нил.

    Пульс — бешеный. Куда там нильским водам!


    Гневить не следует: настигнет и убьет.

    Когда разгневан — страшно смугл и бледен.

    Когда железом ранен в жизнь, в живот —

    не стонет, не страшится, кротко бредит.


    В глазах — та странность, что белок белей,

    чем нужно для зрачка, который светел.

    Негр ремесла, а рыщет вдоль аллей,

    как вольный франт. Вот так ее и встретил


    в пустой аллее. Какова она?

    Божественна! Он смотрит (злой, опасный).

    Собаньская (Ржевуской рождена,

    но рано вышла замуж, муж — Собаньский,


    бесхитростен, ничем не знаменит,

    тих, неказист и надобен для виду.

    Его собой затмить и заманить

    со временем случится графу Витту.


    Об этом после). Двадцать третий год.

    Одесса. Разом — ссылка и свобода.

    Раб, обезумев, так бывает горд,

    как он. Ему — двадцать четыре года.


    Звать — Каролиной. О, из чаровниц!

    В ней все темно и сильно, как в природе.

    Но вот письма французский черновик

    в моем, почти дословном, переводе.


    2. Он — ей

    Я не хочу Вас оскорбить письмом.

    Я глуп (зачеркнуто)... Я так неловок

    (зачеркнуто)... Я оскудел умом.

    Не молод я (зачеркнуто)... Я молод,

    но Ваш отъезд к печальному концу

    судьбы приравниваю. Сердцу тесно

    (зачеркнуто)... Кокетство Вам к лицу

    (зачеркнуто)... Вам не к лицу кокетство.

    Когда я вижу Вас, я всякий раз

    смешон, подавлен, неумён, но верьте

    тому, что я (зачеркнуто)... что Вас,

    о, как я Вас (зачеркнуто навеки)...



    ПРИКЛЮЧЕНИЕ В АНТИКВАРНОМ МАГАЗИНЕ


    Зачем?- да так, как входят в глушь осин,

    для тишины и праздности гулянья,-

    не ведая корысти и желанья,

    вошла я в антикварный магазин.


    Недобро глянул старый антиквар.

    Когда б он не устал за два столетья

    лелеять нежной ветхости соцветья,

    он вовсе б мне дверей не открывал.


    Он опасался грубого вреда

    для слабых чаш и хрусталя больного.

    Живая подлость возраста иного

    была ему враждебна и чужда.


    Избрав меня меж прочими людьми,

    он кротко приготовился к подвоху,

    и ненависть, мешающая вздоху,

    возникла в нем с мгновенностью любви.


    Меж тем искала выгоды толпа,

    и чужеземец, мудростью холодной,

    вникал в значенье люстры старомодной

    и в руки брал бессвязный хор стекла.


    Недосчитавшись голоска одной,

    в былых балах утраченной подвески,

    на грех ее обидевшись по-детски,

    он заскучал и захотел домой.


    Печальную пылинку серебра

    влекла старуха из глубин юдоли,

    и тяжела была ее ладони

    вся невесомость быта и добра.


    Какая грусть - средь сумрачных теплиц

    разглядывать осеннее предсмертье

    чужих вещей, воспитанных при свете

    огней угасших и минувших лиц.


    И вот тогда, в открывшейся тиши,

    раздался оклик запаха иль цвета:

    ко мне взывал и ожидал ответа

    невнятный жест неведомой души.


    Знакомой боли маленький горнист

    трубил, словно в канун стихосложенья,-

    так требует предмет изображенья,

    и ты бежишь, как верный пес на свист.


    Я знаю эти голоса ничьи.

    О плач всего, что хочет быть воспето!

    Навзрыд звучит немая просьба эта,

    как крик:- Спасите?- грянувший в ночи.


    Отчаявшись, до крайности дойдя,

    немое горло просьбу излучало.

    Я ринулась на зов, и для начала

    сказала я:- Не плачь, мое дитя.


    - Что вам угодно?- молвил антиквар.-

    Здесь все мертво и не способно к плачу.-

    Он, все еще надеясь на удачу,

    плечом меня теснил и оттирал.


    Сведенные враждой, плечом к плечу

    стояли мы. Я отвечала сухо:

    - Мне, ставшею открытой раной слуха,

    угодно слышать все, что я хочу.


    - Ступайте прочь!- он гневно повторял.

    И вдруг, средь слабоумия сомнений,

    в уме моем сверкнул случайно гений

    и выпалил:- Подайте тот футляр!


    - Тот ларь?- Футляр.- Фонарь?- Футляр!- Фуляр?

    - Помилуйте, футляр из черной кожи.-

    Он бледен стал и закричал:- О боже?

    Все, что хотите, но не тот футляр.


    Я вас прошу, я заклинаю вас!

    Вы молоды, вы пахнете бензином!

    Ступайте к современным магазинам,

    где так велик ассортимент пластмасс.


    - Как это мило с вашей стороны,-

    сказала я,- я не люблю пластмассы.-

    Он мне польстил:- Вы правы и прекрасны.

    Вы любите непрочность старины.


    Я сам служу ее календарю.

    Вот медальон, и в нем портрет ребенка.

    Минувший век. Изящная работа.

    И все это я вам теперь дарю.


    ...Печальный ангел с личиком больным.

    Надземный взор. Прилежный лоб и локон.

    Гроза в июне. Воспаленье в легком.

    И тьма небес, закрывшихся за ним...


    - Мне горестей своих не занимать,

    а вы хотите мне вручить причину

    оплакивать всю жизнь его кончину

    и в горе обезумевшую мать?


    - Тогда сервиз на двадцать шесть персон!-

    воскликнул он, надеждой озаренный.-

    В нем сто предметов ценности огромной.

    Берите даром - и вопрос решен.


    - Какая щедрость и какой сюрприз!

    Но двадцать пять моих гостей возможных

    всегда в гостях, в бегах неосторожных.

    Со мной одной соскучится сервиз.


    Как сто предметов я могу развлечь?

    Помилуй бог, мне не по силам это.

    Нет, я ценю единственность предмета,

    вы знаете, о чем веду я речь.


    - Как я устал!- промолвил антиквар.-

    Мне двести лет. Моя душа истлела.

    Берите все! Мне все осточертело!

    Пусть все мое теперь уходит к вам.


    И он открыл футляр. И на крыльцо

    из мглы сеней, на волю из темницы

    явился свет и опалил ресницы,

    и это было женское лицо.


    Не по чертам его - по черноте,

    ожегшей ум, по духоте пространства

    я вычислила, сколь оно прекрасно,

    еще до зренья, в первой слепоте.


    Губ полусмехом, полумраком глаз

    лицо ее внушало мысль простую:

    утратить разум, кануть в тьму пустую,

    просить руки, проситься на Кавказ.


    Там - соблазнять ленивого стрелка

    сверкающей открытостью затылка,

    раз навсегда - и все. Стрельба затихла,

    и в небе то ли бог, то ль облака.


    - Я молод был сто тридцать лет назад,-

    проговорился антиквар печальный.-

    Сквозь зелень лип, по желтизне песчаной

    я каждый день ходил в тот дом и сад.


    О, я любил ее не первый год,

    целуя воздух и каменья сада,

    когда проездом - в ад или из ада -

    вдруг объявился тот незваный гость.


    Вы Ганнибала помните? Мастак

    он был в делах, достиг чинов немалых.

    Но я о том, что правнук Ганнибалов

    случайно оказался в тех местах.


    Туземным мраком горячо дыша,

    он прыгнул в дверь. Все вмиг переместилось.

    Прислуга, как в грозу, перекрестилась.

    И обмерла тогда моя душа.


    Чужой сквозняк ударил по стеклу.

    Шкаф отвечал разбитою посудой.

    Повеяло паленым и простудой.

    Свеча погасла. Гость присел к столу.


    Когда же вновь затеяли огонь,

    склонившись к ней, переменившись разом,

    он всем опасным африканским рабством

    потупился, как укрощенный конь.


    Я ей шепнул:- Позвольте, он урод.

    Хоть ростом скромен, и на том спасибо.

    - Вы думаете?- так она спросила.-

    Мне кажется, совсем наоборот.


    Три дня гостил,- весь кротость, доброта,-

    любой совет считал себе приказом.

    А уезжая, вольно пыхнул глазом

    и засмеялся красным пеклом рта.


    С тех пор явился горестный намек

    в лице ее, в его простом порядке.

    Над непосильным подвигом разгадки

    трудился лоб, а разгадать не мог.


    Когда из сна, из глубины тепла

    всплывала в ней незрячая улыбка,

    она пугалась, будто бы ошибка

    лицом ее допущена была.


    Но нет, я не уехал на Кавказ.

    Я сватался. Она мне отказала.

    Не изменив намерений нимало,

    я сватался второй и третий раз.


    В столетие том, в тридцать седьмом году,

    по-моему, зимою, да, зимою,

    она скончалась, не послав за мною,

    без видимой причины и в бреду.


    Бессмертным став от горя и любви,

    я ведаю этим ничтожным храмом,

    толкую с хамом и торгую хламом,

    затерянный меж богом и людьми.


    Но я утешен мнением молвы,

    что все-таки убит он на дуэли.

    - Он не убит, а вы мне надоели,-

    сказала я,- хоть не виновны вы.


    Простите мне желание руки

    владеть и взять. Поделим то и это.

    Мне - суть предмета, вам - краса портрета:

    в награду, в месть, в угоду, вопреки.


    Старик спросил:- Я вас не вверг в печаль

    признаньем в этих бедах небывалых?

    - Нет, вспомнился мне правнук Ганнибалов,

    сказала я,- мне лишь его и жаль.


    А если вдруг, вкусивший всех наук,

    читатель мой заметит справедливо:

    - Все это ложь, изложенная длинно,-

    Отвечу я: - Конечно, ложь, мой друг.


    Весьма бы усложнился трезвый быт,

    когда б так поступали антиквары

    и жили вещи, как живые твари,

    а тот, другой, был бы и впрямь убит.


    Но нет, портрет живет в моем дому!

    И звон стекла! И лепет туфель бальных!

    И мрак свечей! И правнук Ганнибалов

    к сему причастен - судя по всему.




    Пришла. Стоит. Ей восемнадцать лет.

    - Вам сколько лет?- Ответила:- Осьмнадцать.-

    Многоугольник скул, локтей, колен.

    Надменность, угловатость и косматость.


    Все чудно в ней: и доблесть худобы,

    и рыцарский какой-то блеск во взгляде,

    и смуглый лоб... Я знаю эти лбы:

    ночь напролет при лампе и тетради.


    Так и сказала:- Мне осьмнадцать лет.

    Меня никто не понимает в доме.

    И пусть! И пусть! Я знаю, что поэт!-

    И плачет, не убрав лицо в ладони.


    Люблю, как смотрит гневно и темно,

    и как добра, и как жадна до боли.

    Я улыбаюсь. Знаю, что - давно,

    а думаю: давно ль и я, давно ли?..


    Прощается. Ей надобно - скорей,

    не расточив из времени ни часа,

    робеть, не зная прелести своей,

    печалиться, не узнавая счастья...




    Прощай! Прощай! Со лба сотру

    воспоминанье: нежный, влажный

    сад, углубленный в красоту,

    словно в занятье службой важной.


    Прощай! Всё минет: сад и дом,

    двух душ таинственные распри

    и медленный любовный вздох

    той жимолости у террасы.


    В саду у дома и в дому

    внедрив многозначенье грусти,

    внушала жимолость уму

    невнятный помысел о Прусте.


    Смотрели, как в огонь костра,

    до сна в глазах, до мути дымной,

    и созерцание куста

    равнялось чтенью книги дивной.


    Меж наших двух сердец - туман

    клубился! Жимолость и сырость,

    и живопись, и сад, и Сван -

    к единой муке относились.


    То сад, то Сван являлись мне,

    цилиндр с подкладкою зеленой

    мне виделся, закат в Комбре

    и голос бабушки влюбленной.


    Прощай! Но сколько книг, дерев

    нам вверили свою сохранность,

    чтоб нашего прощанья гнев

    поверг их в смерть и бездыханность.


    Прощай! Мы, стало быть, - из них,

    кто губит души книг и леса.

    Претерпим гибель нас двоих

    без жалости и интереса.



    ПРОЩАНИЕ


    А напоследок я скажу:

    прощай, любить не обязуйся.

    С ума схожу. Иль восхожу

    к высокой степени безумства.


    Как ты любил? - ты пригубил

    погибели. Не в этом дело.

    Как ты любил? - ты погубил,

    но погубил так неумело.


    Жестокость промаха... О, нет

    тебе прощенья. Живо тело

    и бродит, видит белый свет,

    но тело мое опустело.


    Работу малую висок

    еще вершит. Но пали руки,

    и стайкою, наискосок,

    уходят запахи и звуки.



    ПЯТНАДЦАТЬ МАЛЬЧИКОВ


    Пятнадцать мальчиков, а может быть и больше,

    а может быть, и меньше, чем пятнадцать,

    испуганными голосами

    мне говорили:

    "Пойдем в кино или в музей изобразительных искусств".

    Я отвечала им примерно вот что:

    "Мне некогда".

    Пятнадцать мальчиков дарили мне подснежники.

    Пятнадцать мальчиков надломленными голосами

    мне говорили:

    "Я никогда тебя не разлюблю".

    Я отвечала им примерно вот что:

    "Посмотрим".


    Пятнадцать мальчиков теперь живут спокойно.

    Они исполнили тяжелую повинность

    подснежников, отчаянья и писем.

    Их любят девушки -

    иные красивее, чем я,

    иные некрасивее.

    Пятнадцать мальчиков преувеличенно свободно, а подчас злорадно

    приветствуют меня при встрече,

    приветствуют во мне при встрече

    свое освобождение, нормальный сон и пищу...

    Напрасно ты идешь, последний мальчик.

    Поставлю я твои подснежники в стакан,

    и коренастые их стебли обрастут

    серебряными пузырьками...

    Но, видишь ли, и ты меня разлюбишь,

    и, победив себя, ты будешь говорить со мной надменно,

    как будто победил меня,

    а я пойду по улице, по улице...



    СКАЗКА О ДОЖДЕ

    в нескольких эпизодах

    с диалогом и хором детей


    1

    Со мной с утра не расставался Дождь.

    - О, отвяжись! - я говорила грубо.

    Он отступал, но преданно и грустно

    вновь шел за мной, как маленькая дочь.


    Дождь, как крыло, прирос к моей спине.

    Его корила я:

    - Стыдись, негодник!

    К тебе в слезах взывает огородник!

    Иди к цветам!

    Что ты нашел во мне?


    Меж тем вокруг стоял суровый зной.

    Дождь был со мной, забыв про все на свете.

    Вокруг меня приплясывали дети,

    как около машины поливной.


    Я, с хитростью в душе, вошла в кафе.

    Я спряталась за стол, укрытый нишей.

    Дождь за окном пристроился, как нищий,

    и сквозь стекло желал пройти ко мне.


    Я вышла. И была моя щека

    наказана пощечиною влаги,

    но тут же Дождь, в печали и отваге,

    омыл мне губы запахом щенка.


    Я думаю, что вид мой стал смешон.

    Сырым платком я шею обвязала.

    Дождь на моем плече, как обезьяна, сидел.

    И город этим был смущен.


    Обрадованный слабостью моей,

    он детским пальцем щекотал мне ухо.

    Сгущалась засуха. Все было сухо.

    И только я промокла до костей.


    2

    Но я была в тот дом приглашена,

    где строго ждали моего привета,

    где над янтарным озером паркета

    всходила люстры чистая луна.


    Я думала: что делать мне с Дождем?

    Ведь он со мной расстаться не захочет.

    Он наследит там. Он ковры замочит.

    Да с ним меня вообще не пустят в дом.


    Я строго объяснила: - Доброта

    во мне сильна, но все ж не безгранична.

    Тебе ходить со мною неприлично.-

    Дождь на меня смотрел, как сирота.


    - Ну, черт с тобой,- решила я,- иди!

    Какой любовью на меня ты пролит?

    Ах, этот странный климат, будь он проклят!-

    Прощенный Дождь запрыгал впереди.


    3

    Хозяин дома оказал мне честь,

    которой я не стоила. Однако,

    промокшая всей шкурой, как ондатра,

    я у дверей звонила ровно в шесть.


    Дождь, притаившись за моей спиной,

    дышал в затылок жалко и щекотно.

    Шаги - глазок - молчание - щеколда.

    Я извинилась:- Этот Дождь со мной.


    Позвольте, он побудет на крыльце?

    Он слишком влажный, слишком удлиненный

    для комнат.

    - Вот как? - молвил удивленный

    хозяин, изменившийся в лице.


    4

    Признаться, я любила этот дом.

    В нем свой балет всегда вершила легкость.

    О, здесь углы не ушибают локоть,

    здесь палец не порежется ножом.


    Любила все: как медленно хрустят

    шелка хозяйки, затененной шарфом,

    и, более всего, плененный шкафом -

    мою царевну спящую - хрусталь.


    Тот, в семь румянцев розовевший спектр,

    в гробу стеклянном, мертвый и прелестный.

    Но я очнулась. Ритуал приветствий,

    как опера, станцован был и спет.


    5

    Хозяйка дома, честно говоря,

    меня бы не любила непременно,

    но робость поступить несовременно

    чуть-чуть мешала ей, что было зря.


    - Как поживаете? (О блеск грозы,

    смиренный в тонком горлышке гордячки!)

    - Благодарю,- сказала я,- в горячке

    я провалялась, как свинья в грязи.


    (Со мной творилось что-то в этот раз.

    Ведь я хотела, поклонившись слабо, сказать:

    - Живу хоть суетно, но славно,

    тем более, что снова вижу вас.)


    Она произнесла:

    - Я вас браню.

    Помилуйте, такая одаренность!

    Сквозь дождь! И расстоянья отдаленность!-

    Вскричали все:

    - К огню ее, к огню!


    - Когда-нибудь, во времени другом,

    на площади, средь музыки и брани,

    мы б свидеться могли при барабане,

    вскричали б вы:

    - В огонь ее, в огонь!


    За все! За дождь! За после! За тогда!

    За чернокнижье двух зрачков чернейших,

    за звуки, с губ, как косточки черешни,

    летящие без всякого труда!


    Привет тебе! Нацель в меня прыжок.

    Огонь, мой брат, мой пес многоязыкий!

    Лижи мне руки в нежности великой!

    Ты - тоже Дождь! Как влажен твой ожог!


    - Ваш несколько причудлив монолог,-

    проговорил хозяин уязвленный.-

    Но, впрочем, слава поросли зеленой!

    Есть прелесть в поколенье молодом.


    - Не слушайте меня! Ведь я в бреду!-

    просила я.- Все это Дождь наделал.

    Он целый день меня казнил, как демон.

    Да, это Дождь вовлек меня в беду.


    И вдруг я увидала - там, в окне,

    мой верный Дождь один стоял и плакал.

    В моих глазах двумя слезами плавал

    лишь след его, оставшийся во мне.


    6

    Одна из гостий, протянув бокал,

    туманная, как голубь над карнизом,

    спросила с неприязнью и капризом:

    - Скажите, правда, что ваш муж богат?


    - Богат ли он? Не знаю. Не вполне.

    Но он богат. Ему легка работа.

    Хотите знать один секрет? - Есть что-то

    неизлечимо нищее во мне.


    Его я научила колдовству -

    во мне была такая откровенность -

    он разом обратит любую ценность

    в круг на воде, в зверька или траву.


    Я докажу вам! Дайте мне кольцо.

    Спасем звезду из тесноты колечка!-

    Она кольца мне не дала, конечно,

    в недоуменье отстранив лицо.


    - И, знаете, еще одна деталь -

    меня влечет подохнуть под забором.

    (Язык мой так и воспалялся вздором.

    О, это Дождь твердил мне свой диктант.)


    7

    Все, Дождь, тебе припомнится потом!

    Другая гостья, голосом глубоким,

    осведомилась:

    - Одаренных богом

    кто одаряет? И каким путем?


    Как погремушкой, мной гремел озноб:

    - Приходит бог, преласков и превесел,

    немножко старомоден, как профессор,

    и милостью ваш осеняет лоб.


    А далее - летите вверх и вниз,

    в кровь разбивая локти и коленки

    о снег, о воздух, об углы Кваренги,

    о простыни гостиниц и больниц.


    Василия Блаженного, в зубцах,

    тот острый купол помните?

    Представьте -

    всей кожей об него!

    - Да вы присядьте! -

    она меня одернула в сердцах.


    8

    Тем временем, для радости гостей,

    творилось что-то новое, родное:

    в гостиную впускали кружевное,

    серебряное облако детей.


    Хозяюшка, прости меня, я зла!

    Я все лгала, я поступала дурно!

    В тебе, как на губах у стеклодува,

    явился выдох чистого стекла.


    Душой твоей насыщенный сосуд,

    дитя твое, отлитое так нежно!

    Как точен контур, обводящий нечто!

    О том не знала я, не обессудь.


    Хозяюшка, звериный гений твой

    в отчаянье вселенном и всенощном

    над детищем твоим, о, над сыночком

    великой поникает головой.


    Дождь мои губы звал к ее руке.

    Я плакала:

    - Прости меня! Прости же!

    Глаза твои премудры и пречисты!


    9

    Тут хор детей возник невдалеке:

    - Ах, так сложилось время -

    смешинка нам важна!

    У одного еврея -

    xе-xе! - была жена.


    Его жена корпела

    над тягостным трудом,

    чтоб выросла копейка

    величиною с дом.


    О, капелька металла,

    созревшая, как плод!

    Ты солнышком вставала,

    украсив небосвод.


    Все это только шутка,

    наш номер, наш привет.

    Нас весело и жутко

    растит двадцатый век.


    Мы маленькие дети,

    но мы растем во сне,

    как маленькие деньги,

    окрепшие в казне.


    В лопатках - холод милый

    и острия двух крыл.

    Нам кожу алюминий,

    как изморозь, покрыл.


    Чтоб было жить не скучно,

    нас трогает порой

    искусствочко, искусство,

    ребеночек чужой.


    Дождливость есть оплошность

    пустых небес. Ура!

    О пошлость, ты не подлость,

    ты лишь уют ума.


    От боли и от гнева

    ты нас спасешь потом.

    Целуем, королева,

    твой бархатный подол!


    10

    Лень, как болезнь, во мне смыкала круг.

    Мое плечо вело чужую руку.

    Я, как птенца, в ладони грела рюмку.

    Попискивал ее открытый клюв.


    Хозяюшка, вы ощущали грусть,

    над мальчиком, заснувшим спозаранку,

    в уста его, в ту алчущую ранку,

    отравленную проливая грудь?


    Вдруг в нем, как в перламутровом яйце,

    спала пружина музыки согбенной?

    Как радуга - в бутоне краски белой?

    Как тайный мускул красоты - в лице?


    Как в Сашеньке - непробужденный Блок?

    Медведица, вы для какой забавы

    в детеныше влюбленными зубами

    выщелкивали бога, словно блох?


    11

    Хозяйка налила мне коньяка:

    - Вас лихорадит. Грейтесь у камина.-

    Прощай, мой Дождь!

    Как весело, как мило

    принять мороз на кончик языка!


    Как крепко пахнет розой от вина!

    Вино, лишь ты ни в чем не виновато.

    Во мне расщеплен атом винограда,

    во мне горит двух разных роз война.


    Вино мое, я твой заблудший князь,

    привязанный к двум деревам склоненным.

    Разъединяй! Не бойся же! Со звоном

    меня со мной пусть разлучает казнь!


    Я делаюсь все больше, все добрей!

    Смотрите - я уже добра, как клоун,

    вам в ноги опрокинутый поклоном!

    Уж тесно мне средь окон и дверей!


    О господи, какая доброта!

    Скорей! Жалеть до слез! Пасть на колени!

    Я вас люблю! Застенчивость калеки

    бледнит мне щеки и кривит уста.


    Что сделать мне для вас хотя бы раз?

    Обидьте! Не жалейте, обижая!

    Вот кожа моя - голая, большая:

    как холст для красок, чист простор для ран!


    Я вас люблю без меры и стыда!

    Как небеса, круглы мои объятья.

    Мы из одной купели. Все мы братья.

    Мой мальчик, Дождь! Скорей иди сюда!


    12

    Прошел по спинам быстрый холодок.

    В тиши раздался страшный крик хозяйки.

    И ржавые, оранжевые знаки

    вдруг выплыли на белый потолок.


    И - хлынул Дождь! Его ловили в таз.

    В него впивались веники и щетки.

    Он вырывался. Он летел на щеки,

    прозрачной слепотой вставал у глаз.


    Отплясывал нечаянный канкан.

    Звенел, играя с хрусталем воскресшим.

    Дом над Дождем уж замыкал свой скрежет,

    как мышцы обрывающий капкан.


    Дождь с выраженьем ласки и тоски,

    паркет марая, полз ко мне на брюхе.

    В него мужчины, поднимая брюки,

    примерившись, вбивали каблуки.


    Его скрутили тряпкой половой

    и выжимали, брезгуя, в уборной.

    Гортанью, вдруг охрипшей и убогой,

    кричала я:

    -Не трогайте! Он мой!


    Он был живой, как зверь или дитя.

    О, вашим детям жить в беде и муке!

    Слепые, тайн не знающие руки

    зачем вы окунули в кровь Дождя?


    Хозяин дома прошептал:

    - Учти,

    еще ответишь ты за эту встречу!-

    Я засмеялась:

    - Знаю, что отвечу.

    Вы безобразны. Дайте мне пройти.


    13

    Пугал прохожих вид моей беды.

    Я говорила:

    - Ничего. Оставьте.

    Пройдет и это.-

    На сухом асфальте

    я целовала пятнышко воды.


    Земли перекалялась нагота,

    и горизонт вкруг города был розов.

    Повергнутое в страх Бюро прогнозов

    осадков не сулило никогда.




    Теперь о тех, чьи детские портреты

    вперяют в нас неукротимый взгляд:

    как в рекруты, забритые в поэты,

    те стриженые девочки сидят.


    У, чудища, в которых всё нечетко!

    Указка им — лишь наущенье звезд.

    Не верьте им, что кружева и чёлка.

    Под чёлкой — лоб. Под кружевами — хвост.


    И не хотят, а притворятся ловко.

    Простак любви влюбиться норовит.

    Грозна, как Дант, а смотрит, как плутовка.

    Тать мглы ночной, «мне страшно!» — говорит.


    Муж несравненный! Удели ей ада.

    Терзай, покинь, всю жизнь себя кори.

    Ах, как ты глуп! Ей лишь того и надо:

    дай ей страдать — и хлебом не корми!


    Твоя измена ей сподручней ласки.

    Когда б ты знал, прижав ее к груди:

    всё, что ты есть, она предаст огласке

    на столько лет, сколь есть их впереди.


    Кто жил на белом свете и мужского

    был пола, знает, как судьба прочна

    в нас по утрам: иссохло в горле слово,

    жить надо снова, ибо ночь прошла.


    А та, что спит, смыкая пуще веки,—

    что ей твой ад, когда она в раю?

    Летит, минуя там, в надзвездном верхе,

    твой труд, твой долг, твой грех, твою семью.


    А всё ж — пора. Стыдясь, озябнув, мучась,

    напялит прах вчерашнего пера

    и — прочь, одна, в бесхитростную участь

    жить, где жила, где жить опять пора.


    Те, о которых речь, совсем иначе

    встречают день. В его начальной тьме,

    о, их глаза,— как рысий фосфор, зрячи,

    и слышно: бьется сильный пульс в уме.


    Отважно смотрит! Влюблена в сегодня!

    Вчерашний день ей не в науку. Ты —

    здесь ни при чем. Ее душа свободна.

    Ей весело, что листья так желты.


    Ей важно, что тоскует звук о звуке.

    Что ты о ней — ей это всё равно.

    О муке речь. Но в степень этой муки

    тебе вовек проникнуть не дано.


    Ты мучил женщин, ты был смел и волен,

    вчера шутил — уже не помнишь с кем

    Источник: http://www.foreverlove.ru/stihi_belly_ahmadulinoj_o_ljubvi.html



    Рекомендуем посмотреть ещё:


    Закрыть ... [X]

    Белла Ахмадулина Лучшие стихи Беллы Ахмадулиной на портале Сценарий по пдд пешеход

    Стих беллы ахмадулиной о войне Шеваров: Белла Ахмадулина была прощальным голосом ушедших
    Стих беллы ахмадулиной о войне Белла Ахмадулина стихи: Читать стихотворения Ахмадулиной
    Стих беллы ахмадулиной о войне Стихи Беллы Ахмадулиной о любви - Скачать стихи о любви
    Стих беллы ахмадулиной о войне Стихи Беллы Ахмадулиной о войне - Стихи русских поэтов
    Стих беллы ахмадулиной о войне Стихи о войне. Белла Ахмадулина - Русская поэзия
    Стих беллы ахмадулиной о войне Ахмадулина Стихи. Классическая русская поэзия
    Белла Ахмадулина. Сборник стихов В память о маме Cтихи умершим Древняя Русь - Россия. Русская история, древнерусская Игрушки оптом - Праздничный Мир Картинки «С днем рождения». Красивые поздравления женщине, мужчине