Стих погадай ты мне цыганка


  • Рыжий Борис Борисович (1974-2001)


         Поэт, родился г. Челябинске, с 1980 г. жил в Свердловске (ныне Екатеринбург). В 1997 г. закончил Горный Институт, а в 2000 г. аспирантуру Института Геофизики Уральского Отделения Академии Наук. Проходил практику в геологических партиях на Северном Урале. Опубликовано 18 научных работ Бориса Рыжего по строению земной коры и сейсмичности Урала и России.
          Стихи начал писать в 14 лет. Автор 1300 стихотворений, из которых изданы только 250. Публиковался в журналах "Урал", "Звезда", "Знамя", альманахах "Urbi" и "Арион". Некоторое время был литературным сотрудником журнала "Урал", вел рубрику "Актуальная поэзия с Борисом Рыжим" в газете "Книжный клуб". Лауреат литературной премии "Антибукер". Участвовал в международном фестивале поэтов в Голландии. Премия "Северная Пальмира" была присуждена Б. Рыжему посмертно. При жизни вышел только один сборник стихов Бориса Рыжего "И всё такое..." (2000). Посмертно вышли сборники "На холодном ветру" (2001), "Стихи 1993-2001" (2003), "Оправдание жизни" (2004), "Типа песня" (2006), "В кварталах дальних и печальных…" (Избранная лирика. Роттердамский дневник, 2012). Стихи Б. Рыжего переведены на многие иностранные языки.
         Борис Рыжий покончил жизнь самоубийством 7 мая 2001 года, похоронен в г. Екатеринбурге на на Нижне-Исетском кладбище.
         P.S. В 2008 г. вышел на экраны документальный фильм "Борис Рыжий", снятый голландским режиссёром Алёной ван дер Хорст. Фильм получил приз Silver Wolf на 21 Международном Фестивале Документального Кино в Амстердаме, а также приз за лучший документальный фильм на Эдинбургском кинофестивале 2009 года.



    Cтихотворение Бориса Рыжего

    Не покидай меня, когда горит полночная звезда, когда на улице и в доме всё хорошо, как никогда. Ни для чего и ни зачем, а просто так и между тем оставь меня, когда мне больно, уйди, оставь меня совсем. Пусть опустеют небеса. Пусть станут чёрными леса. пусть перед сном предельно страшно мне будет закрывать глаза. Пусть ангел смерти, как в кино, то яду подольёт в вино, то жизнь мою перетасует и крести бросит на сукно. А ты останься в стороне — белей черёмухой в окне и, не дотягиваясь, смейся, протягивая руку мне.


    Могила Бориса Рыжего


    могила Бориса Рыжего, фото Николая Бабушкина 2013 г.

    могила Бориса Рыжего, фото Николая Бабушкина 2013 г.


    Ещё стихи Бориса Рыжего

    Погадай мне, цыганка, на медный грош, растолкуй, отчего умру. Отвечает цыганка, мол, ты умрешь, не живут такие в миру. Станет сын чужим и чужой жена, отвернутся друзья-враги. Что убьет тебя, молодой? Вина. Но вину свою береги. Перед кем вина? Перед тем, что жив. И смеется, глядит в глаза. И звучит с базара блатной мотив, проясняются небеса. О чем молчат седые камни? Зачем к молчанию глуха земля? Их тяжесть так близка мне. А что касается стиха — в стихе всего важней молчанье, — верны ли рифмы, не верны. Что слово? Только ожиданье красноречивой тишины. Стих отличается от прозы не только тем, что сир и мал. Я утром ранним с камня слезы ладонью теплой вытирал. Господи, это я мая второго дня. — Кто эти идиоты? Это мои друзья. На берегу реки водка и шашлыки, облака и русалки. Э, не рви на куски. На кусочки не рви, мерзостью назови, ад посули посмертно, но не лишай любви високосной весной, слышь меня, основной! — Кто эти мудочёсы? Это — со мной! Осыпаются алые клёны, полыхают вдали небеса, солнцем розовым залиты склоны — это я открываю глаза. Где и с кем, и когда это было, только это не я сочинил: ты меня никогда не любила, это я тебя очень любил. Парк осенний стоит одиноко, и к разлуке и к смерти готов. Это что-то задолго до Блока, это мог сочинить Огарёв. Это в той допотопной манере, когда люди сгорали дотла. Что написано, по крайней мере в первых строчках, припомни без зла. Не гляди на меня виновато, я сейчас докурю и усну — полусгнившую изгородь ада по-мальчишески перемахну. Мальчишкой в серой кепочке остаться, самим собой, короче говоря. Меж правдою и вымыслом слоняться по облетевшим листьям сентября. Скамейку выбирая, по аллеям шататься, ту, которой навсегда мы прошлое и будущее склеим. Уйдем, вернемся именно сюда. Как я любил унылые картины, посмертные осенние штрихи, где в синих лужах ягоды рябины, и с середины пишутся стихи. Поскольку их начало отзвучало, на память не оставив ничего. Как дождик по карнизу отстучало, а может, просто не было его. Но мальчик был, хотя бы для порядку, что проводил ладонью по лицу, молчал, стихи записывал в тетрадку, в которых строчки двигались к концу. Так гранит покрывается наледью, и стоят на земле холода, - этот город, покрывшийся памятью, я покинуть хочу навсегда. Будет теплое пиво вокзальное, будет облако над головой, будет музыка очень печальная - я навеки прощаюсь с тобой. Больше неба, тепла, человечности. Больше черного горя, поэт. Ни к чему разговоры о вечности, а точнее, о том, чего нет. Это было над Камой крылатою, сине-черною, именно там, где беззубую песню бесплатную пушкинистам кричал Мандельштам. Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре выбивает окно кулаком (как Григорьев, гуляющий в таборе) и на стеклах стоит босиком. Долго по полу кровь разливается. Долго капает кровь с кулака. А в отверстие небо врывается, и лежат на башке облака. Я родился - доселе не верится - в лабиринте фабричных дворов в той стране голубиной, что делится тыщу лет на ментов и воров. Потому уменьшительных суффиксов не люблю, и когда постучат и попросят с улыбкою уксуса, я исполню желанье ребят. Отвращенье домашние кофточки, полки книжные, фото отца вызывают у тех, кто, на корточки сев, умеет сидеть до конца. Свалка памяти: разное, разное. Как сказал тот, кто умер уже, безобразное - это прекрасное, что не может вместиться в душе. Слишком много всего не вмещается. На вокзале стоят поезда - ну, пора. Мальчик с мамой прощается. Знать, забрили болезного. "Да ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся". На прощанье страшнее рассвет, чем закат. Ну, давай поцелуемся! Больше черного горя, поэт. Не вставай, я сам его укрою, спи, пока осенняя звезда светит над твоею головою и гудят сырые провода. Звоном тишину сопровождают, но стоит такая тишина, словно где-то чётко понимают, будто чья-то участь решена. Этот звон растягивая, снова стягивая, можно разглядеть музыку, забыться, вставить слово, про себя печальное напеть. Про звезду осеннюю, дорогу, синие пустые небеса, про цыганку на пути к острогу, про чужие чёрные глаза. И глаза закрытые Артёма видят сон о том, что навсегда я пришёл и не уйду из дома… И горит осенняя звезда. Как пел пропойца под моим окном! Беззубый, перекрикивая птиц, пропойца под окошком пел о том, как много в мире тюрем и больниц. В тюрьме херово: стражники, воры. В больнице хорошо: врач, медсестра. Окраинные слушали дворы такого рода песни до утра. Потом настал мучительный рассвет, был голубой до боли небосвод. И понял я: свободы в мире нет и не было, есть пара несвобод. Одна стремится вопреки убить, другая воскрешает вопреки. Мешает свет уснуть и, может быть, во сне узнать, как звезды к нам близки. Я уеду в какой-нибудь северный город, закурю папиросу, на корточки сев, буду ласковым другом случайно проколот, надо мною раcплачется он, протрезвев. Знаю я на Руси невеселое место, где веселые люди живут просто так, попадать туда страшно, уехать - бесчестно, спирт хлебать для души и молиться во мрак. Там такие в тайге расположены реки, там такой открывается утром простор, ходят местные бабы, и беглые зеки в третью степень возводят любой кругозор. Ты меня отпусти, я живу еле-еле, я ничей навсегда, иудей, психопат: нету черного горя, и черные ели мне надежное черное горе сулят. Снег за окном торжественный и гладкий, пушистый, тихий. Поужинав, на лестничной площадке курили психи. Стояли и на корточках сидели без разговора. Там, за окном, росли большие ели - деревья бора. План бегства из больницы при пожаре и все такое....Но мы уже летим в стеклянном шаре. Прощай, земное! Всем все равно куда, а мне - подавно, куда угодно. Наследственность плюс родовая травма - душа свободна. Так плавно, так спокойно по орбите плывет больница. Любимые, вы только посмотрите на наши лица! Над саквояжем в черной арке всю ночь играл саксофонист. Пропойца на скамейке в парке спал, подстелив газетный лист. Я тоже стану музыкантом и буду, если не умру, в рубахе белой с черным бантом играть ночами, на ветру. Чтоб, улыбаясь, спал пропойца под небом, выпитым до дна. Спи, ни о чем не беспокойся, есть только музыка одна. В Свердловске живущий, но русскоязычный поэт, четвёртый день пьющий, сидит и глядит на рассвет. Промышленной зоны красивый и первый певец сидит на газоне, традиции новой отец. Он курит неспешно, он не говорит ничего (прижались к коленям его печально и нежно козлёнок с барашком), и слёз его очи полны. Венок из ромашек, спортивные, в общем, штаны, кроссовки и майка — короче, одет без затей, чтоб было не жалко отдать эти вещи в музей. Следит за погрузкой песка на раздолбанный ЗИЛ — приёмный, но любящий сын поэзии русской. Еще не погаснет жемчужин соцветие в городе том, а я просыпаюсь, разбужен протяжным фабричным гудком. Идет на работу кондуктор, шофер на работу идет. Фабричный плохой репродуктор огромную песню поет. Плохой репродуктор фабричный, висящий на красной трубе, играет мотив неприличный, как будто бы сам по себе. Но знает вся улица наша, а может, весь микрорайон: включает его дядя Паша, контужен фугаскою он. А я, собирая свой ранец, жуя на ходу бутерброд, пускаюсь в немыслимый танец известную музыку под. Как карлик, как тролль на базаре, живу и пляшу просто так. Шумите, подземные твари, покуда я полный мудак. Мутите озерные воды, пускайте по лицам мазут. Наступят надежные годы, хорошие годы придут. Крути свою дрянь, дядя Паша, но лопни моя голова, на страшную музыку вашу прекрасные лягут слова. И огни светофоров, и скрещения розовых фар. Этот город, который четче, чем полуночный кошмар. Здесь моя и проходит жизнь с полуночи и до утра. В кабаках ходят-бродят прожектора. В кабаке твои губы ярче ягод на том берегу. И белей твои зубы тех жемчужин на талом снегу. Взор твой ярок и влажен, как чужой и неискренний дар. И твой спутник не важен в свете всех светофоров и фар. Ну-ка, стрелку положим, станем тонкою струйкой огня, чтоб не стало, положим, ни тебя, ни меня. Ни тебя, ни меня, ни голубого дождя из-под шин - в голубое сиянье милицейских машин. Если в прошлое, лучше трамваем со звоночком, поддатым соседом, грязным школьником, тётей с приветом, чтоб листва тополиная следом. Через пять или шесть остановок въедем в восьмидесятые годы: слева — фабрики, справа — заводы, не тушуйся, закуривай, что ты. Что ты мямлишь скептически, типа это всё из набоковской прозы, он барчук, мы с тобою отбросы, улыбнись, на лице твоём слёзы. Это наша с тобой остановка: там — плакаты, а там — транспаранты, небо синее, красные банты, чьи-то похороны, музыканты. Подыграй на зубах этим дядям и отчаль под красивые звуки, куртка кожаная, руки в брюки, да по улочке вечной разлуки. Да по улице вечной печали в дом родимый, сливаясь с закатом, одиночеством, сном, листопадом, возвращайся убитым солдатом. Рубашка в клеточку, в полоску брючки — со смертью-одноклассницей под ручку по улице иду, целуясь на ходу. Гремят КамАЗы, и дымят заводы. Локальный Стикс колышет нечистоты. Акации цветут. Кораблики плывут. Я раздаю прохожим сигареты и улыбаюсь, и даю советы, и прикурить даю. У бездны на краю твой белый бант плывёт на синем фоне. И сушатся на каждом на балконе то майка, то пальто, то неизвестно что. Папаша твой зовёт тебя, подруга, грозит тебе и матерится, сука, е…ый пидарас, в окно увидев нас. Прости-прощай. Когда ударят трубы, и старый боров выдохнет сквозь зубы за именем моим зеленоватый дым. Подкравшись со спины, стих погадай ты мне цыганка двумя руками закрыв глаза мои под облаками, дыханье затая, спроси меня: кто я? И будет музыка, и грянут трубы, и первый снег мои засыплет губы и мёртвые цветы. — Мой ангел, это ты. Городок, что я выдумал и заселил человеками, городок, над которым я лично пустил облака, барахлит, ибо жил, руководствуясь некими соображениями, якобы жизнь коротка. Вырубается музыка, как музыкант ни старается. Фонари не горят, как ни кроет их матом электрик, браток. На глазах, перед зеркалом стоя, дурнеет красавица. Барахлит городок. Виноват, господа, не учёл, но она продолжается, всё к чертям полетело, а что называется мной, то идёт по осенней аллее, и ветер свистит-надрывается, и клубится листва за моею спиной. На границе между сном и явью я тебя представлю в лучшем виде, погляжу немного на себя, Серёга. Где мы были? С кем мы воевали? Что мы потеряли? Что найду я на твоей могиле, кроме «жили-были»? Жили-были, били неустанно Лёху-таракана. …А хотя, однажды с перепою обнялись с тобою и пошли, дошли на фоне марта до кинотеатра. Это жили, что ли, поживали? Это умирали. Это в допотопном кинозале, где говно казали, плюнул ты, ушёл, а я остался до конца сеанса. Пялюсь на экран дебил дебилом. Мне б к родным могилам просквозить, Серёга, хлопнув дверью, тенью в нашем сквере. Я по листьям сухим не бродил с сыном за руку, за облаками, обретая покой, не следил, не аллеями шёл, а дворами. Только в песнях страдал и любил. И права, вероятно, Ирина — чьи-то книги читал, много пил и не видел неделями сына. Так какого же чёрта даны мне неведомой щедрой рукою с облаками летящими сны, с детским смехом, с опавшей листвою. Я по снам по твоим не ходил и в толпе не казался, не мерещился в сквере, где лил дождь, верней - начинался дождь (я вытяну эту строку, а другой не замечу), это блазнилось мне, дураку, что вот-вот тебя встречу, это ты мне являлась во сне, и меня заполняло тихой нежностью, волосы мне на висках поправляла. В эту осень мне даже стихи удавались отчасти (но всегда не хватало строки или рифмы - для счастья). Ничего не надо, даже счастья быть любимым, не надо даже тёплого участья, яблони в окне. Ни печали женской, ни печали, горечи, стыда. Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали больше никогда. Не вели бухого до кровати. Вот моя строка: без меня отчаливайте, хватит — небо, облака! Жалуйтесь, читайте и жалейте, греясь у огня, вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте. Только без меня. Ничего действительно не надо, что ни назови: ни чужого яблоневого сада, ни чужой любви, что тебя поддерживает нежно, уронить боясь. Лучше страшно, лучше безнадежно, лучше рылом в грязь. С антресолей достану «ТТ», покручу-поверчу — я ещё поживу и т.д., а пока не хочу этот свет покидать, этот свет, этот город и дом. Хорошо, если есть пистолет, остальное — потом. Из окошка взгляну на газон и обрубок куста. Домофон загудит, телефон зазвонит — суета. Надо дачу сначала купить, чтобы лес и река в сентябре начинали грустить для меня дурака. чтоб летели кругом облака. Я о чём? Да о том: облака для меня дурака. А ещё, а потом, чтобы лес золотой, голубой блеск реки и небес. Не прохладно проститься с собой чтоб — в слезах, а не без.


    Дополнительно


      



    Источник: http://po.m-necropol.ru/ryzhiy-boris.html



    Рекомендуем посмотреть ещё:


    Закрыть ... [X]

    MC Church My City Church Сценарий нет россии краше

    Стих погадай ты мне цыганка Биологическое центрирование Школа биологического
    Стих погадай ты мне цыганка Весёлые конкурсы для школьников
    Стих погадай ты мне цыганка Вход на сайт ЦРТ «Мега-Талант»
    Стих погадай ты мне цыганка Детские стихи о братьях и сестрах. Стихи о близнецах
    Стих погадай ты мне цыганка Детский портал Солнышко для детей и любящих их
    Стих погадай ты мне цыганка Егор Летов. Стихи. Гражданская Оборона
    Стих погадай ты мне цыганка Жиды учат русских жить
    Стих погадай ты мне цыганка Игры и конкурсы Для взрослых
    Стих погадай ты мне цыганка КАКИЕ ПОДАРКИ МЫ ДАРИМ? Подарки своими руками
    Коллекция В Старое Радио Короткое поздравление с днем рождения с юбилеем бабушке Открытки маме с Днем Рождения Поздравление с 18-летием крестнице Оригинальные тексты поздравлений Поздравления с днем рождения женщине чиновнику Поздравления с днём свадьбы своими словами, а также советы Прости меня, прости что я не рядом (Феликс Ручаевский) / Стихи. ру